На Шаре (Нью-Йорк, Лето, 2012)
Это — дом одна тысяча девятьсот двадцать девятого года постройки, это — задний двор, — помойные бачки, угольный гриль, стол, стулья, зонтик от солнца; вон там вон, видите, наши три мальчика.
— Дети! Со двора ни на шаг! Скоро уезжаем!
Помойные бачки надо выставлять на улицу по четвергам.
— Гостиная, комната мальчиков, вторая комната мальчиков, кухня, холодильник. Только не смейтесь, пожалуйста, у нас на холодильнике иконостас. Мы его туда сознательно поставили, — на кухне, у холодильника вечно народ собирается, самое популярное место в нашем доме.
Чего непонятного? Всё понятно.
До станции метро двадцать минут ходьбы.
Магазинчики, овощные лавки, пекарня.
А то надоело в Оклахоме за каждым яблоком на машине гонять.
В доме жить хорошо, на завтрак можно всегда овсяную кашу, кофе сварить, и выпить не спеша, нормального масла на хлеб намазать, не то что в гостинице, где проходной двор, колючая, перекрахмаленная постель, духота, сквозняки, и континентальный завтрак с джемом, до изжоги.
— Стиральную машину одновременно с чайником постарайтесь не включать. Электрическая система старая, установлена в начале века,
пробки регулярно выбивает; распределительный щит в нашем подвале обслуживает весь дом. Если вырубит, то соседи придут немедленно, особенно если ночью встанут кондиционеры.
В доме четыре квартиры. Две — на втором этаже, две — на первом. Все жильцы — греки.
Туалет с душем — один, кладовка, спальня.
В спальне висит Иисус Христос. Я никогда в таких близких отношениях с ним не состоял, чтобы вот так уж, прямо — в одной спальне. Ну да, ничего, пускай; ладно.
На другой стене — постер — «Греция — чемпион. Футбол 2012».
Железный факт, против которого не возразишь, только душе противно.
Подумал, что может Иисуса Христа всё-таки следовало бы снести в кладовку — фактическая сторона у этой истории сомнительна, а проявлять душевную чуткость в ответ на их вопиющее бахвальство кажется мне неуместным излишеством.
Подумаешь — primus inter paris!
Да и вообще, если всё вспоминать, — подсунули нам имяславцев.
— Вай-фай работает, книги берите любые, кроме учебных пособий. Мы школьные учителя, и как только каникулы, улетаем на всё лето, в Грецию.
У нас в Греции прекрасный! прекрасный дом! на берегу моря! Хватаем в охапку мальчиков, и как только — так сразу! Ничем здесь толком не обзаводимся! Ничего нам здесь не надо!
Дома у нас великолепная мебель! великолепная посуда! А здесь нам безразлично! Живём до лета! Считаем дни!
Греки, как по команде, замолчали, поднялись, и быстро протолкались через порог;
c улицы бухнул багажник, стукнули дверцы.
Целый день, с наслаждением ходили. Ходьба — это роскошь, а не способ передвижения.
На крыше Метрополитена выставлен огромный зеркальный шар. Сделан из плексиглаза с зеркальным напылением. Я поддался ажиотажу, обошёл его со всех сторон,
купил входной, и полез внутрь.
Соединённые тонкой проволкой и шурупами хрупкие сочленения заскрипели, плоскости взволновались. Отражённые ветки, верхушки домов, головокружительный пентхаус с тропическими деревьями в покосившихся кадках, фрагменты Центрального Парка потекли с пластины на пластину. Сильнее всего вибрировала верхняя площадка. Энергия, затраченная на то чтобы не двигаться, вызывала дрожь в икрах. Мышечные осцилляции раскачивали пол. Реклама зубной пасты поднялась с боков медленного автобуса и переехала прямо на облако под моим локтем. Я протянул руку, ладонь уперлась в исцарапанный плексиглаз, с грубо напылённой амальгамой; обнаружил, что стою шлёпками в самом центре неба, между столбами солнечного света, и быстро плыву, увлекаемый облаками, страшным усилием не давая ногам расползтись, между зыркающих окон, облупленных коричневых стен, заплаток травы, разбившегося на осколки пруда; молниеносная судорога ударила под коленки, небо перевернулось вместе со мной, и я полетел вниз, на город.
По-дороге в Strand Bookstore, в сабвее увидел своё любимое — полиграфический пастиш на тему «представители разных рас, возрастов, профессий и конфессий мирно живут и дружно ездят в нашем большом городе».
Из года в год очередная юмористическая картинка воспроизводит тех же самых участников того же самого действия.
Черные, белые, жёлтые; молодые, старые, беременные, новорожденные;
мужчины, женщины, дети, подростки — с татуировками и без ( домашние и неформалы); мудрый раввин,
католические мышки-монашки; с книгами, айпэдами, в наушниках, с газетой; разговаривают, молчат, сидят, обнимаются, играют в шахматы — внутри какого-нибудь транспортного средства — в вагоне поезда, корзине дирижабля, или в кишках футуристической капсулы.
На первый взгляд, кажется, что нет никакой разницы между прошлогодним постером и свежим, но это только на первый взгляд; точнее сказать — непосвящённому непонятно, в чём смысл очередного послания города к своему населению. Горожанин видит его сразу. Смысл всегда самый что ни на есть актуальный, точнее сказать — больной.
Город говорит с горожанами о том, что болит.
Но город не просто говорит с горожанами, он их уговаривает.
В двухтысячных взвинтили какие-то совсем немыслимые цены на съёмное жильё; в крохотных квартирах селилось по 4-5-6 человек; по полторы, две тысячи за спальное место. (Разумеется, речь идёт о Манхеттене, отчасти о Вильямсбурге).
Карьерные клерки платили ( а что ещё остаётся? ) и наливались ядом.
Отлично помню картинку, появившуюся в тот год в сабвее.
Чёрные, белые, жёлтые, и т.д. ( см. выше) плечом к плечу, как сельди в бочке, сидят в корзине дирижабля.
О чём это?
О том, что всем тесно, всем деваться некуда, некоторые вообще могут упасть и пропасть, и разбиться насмерть.
— Ну так, что — пролетаем?
— Да вовсе нет, — летим!
Чем всё это дело c жильём закончилось?
Экономический кризис разрешил проблему кризиса жилищного. Конторы позакрывались, клерков, служивших за 60-80К в год, уволили; из верноподданной рабочей силы крутых компаний они сразу превратились в заплаканных девочек и мальчиков, и разъехались по домам, к папам и мамам.
В отсутствии спроса цены на съёмное жильё пошли вниз; в наши дни, любой, пока ещё неуволенный счастливчик, способен осилить вожделенную квартиру в Манхеттене.
В этом году Нью-Йорк съедают клопы. Клопы жили в городе всегда, но в этом году они всех из города выжили. Творится неописуемое. Повсюду реклама «гипоаллергенных матрацев», последнего бастиона противоклопиной обороны.
Естественно, что тема нового выпуска стенгазеты — клопы.
Сидят в полном составе — чёрные, белые, жёлтые, молодые ( полный список см. выше), — и терпят.
Отбиваются от клопов матрасами и подушками.
Почему сидят, глядят и молчат?
Почему допускают — даже не жульничество, а откровенное издевательство — с гипоаллергенными матрасами?
Не обращаются в эпидемслужбу, не требуют, не протестуют.
Да потому что на плакатике нарисовано, что терпят; спокойные и юморные.
— У тебя чувство юмора есть? А самоирония? Ну так и относись — к себе, к клопам — с иронией и с юмором. Цивилизованный человек тем и отличается от дикаря, что всегда готов, — во-первых, потерпеть, а во-вторых, подшутить над своим безграничным терпением. В этом заключаются высшая мудрость, глубина, достоинство, и хорошие манеры.
А теперь посмеёмся все вместе над вами и вашим безграничным терпением!
Проявим цивилизованную глубину!
Громче и звончей, голос цивилизации!
Отлично работают юмористы-плакатисты —
окозлили людей через смехуёчки.
Источник